— Да, пробовал несколько раз, ещё в госпитале…
— Тогда давай, помогай Толмачёву накрывать на стол, сейчас ужинать будем! И не забудьте Сологуба позвать…
На застеленном газетами столе в кабинете полковника, аппетитно пахла большая банка тушёнки с гречкой, крупно нарезанное сало «шпик» с широкими прожилками розового мяса, буханка ржаного хлеба, несколько сваренных вкрутую яиц, луковица и плитка трофейного шоколада. Последним пришёл майор Вася Сологуб, он принёс местный кулинарный деликатес — горячий гуляш с картошкой в чугунном казанке. Завершала натюрморт фляга со спиртом:
— За победу, братцы! Что бы мы выжили, а враги — нет! — коротко, но ёмко сказал Рощин!
Все выпили…
Алексей Петрович Рощин регулярно выезжал в служебные командировки, в основном это были оставшиеся в тылу крупные города, освобождённые от нацистов. Иногда это были короткие одно-двухдневные перелёты, иногда они длились неделями. Обычно вместе с ним следовали оба его помощника и связист. В расположении штаба оставался Захар. В его обязанности входил учёт входящей почты, он подшивал по папкам полученные в отсутствие Рощина документы, телефонограммы и письма, изредка следил за упаковкой и погрузкой ящиков в вагоны или самолёты, в общем вёл однообразную секретарскую работу. Тем временем войска 3-го Украинского фронта, успешно форсировали Дунай и в марте, во время Балатонской операции, сорвали контрнаступление немецких войск. Война входила в свою решающую стадию и хотя немцы всё ещё оказывали жёсткое сопротивление, в её исходе уже никто не сомневался. Сердце Захара удваивало скорость, когда по радио звучали новости с фронта, война подходила к концу а он так ни разу и не был на передовой. Конечно солдаты из третьей роты, где Захар теперь жил, рассказывали массу захватывающих историй, они научили его пользоваться оружием и ручными гранатами, иногда брали с собой в патруль, но всё это было не война. А ему хотелось именно на линию фронта, на передовую, где свистят пули и звенит артиллерийская канонада, где враг и где месть. Месть за отца и маму, за дедушку Давида, месть за дом, за румяную, тёплую халу… Его сердце сжимала стальная судорога, как только он задумывался об этом.