Однако скорость бега начала мало-помалу уменьшаться. Задняя собака ослабела настолько, что уже не могла сама передвигаться, и остальным товарищам пришлось волочить ее по снегу. С помощью остро отточенного ножа Ваби единым ударом отрезал постромки, соединявшие собаку с остальной упряжкой, и, таким образом, избавил своих «рысаков» от лишнего груза, который так и остался лежать там, где свалился.

Еще две собаки едва-едва волочили собственные тела. Третья явно хромала. Кроме того, Ваби не мог не заметить, что след все больше и гуще окрашивается кровью…

С каждой минутой лицо его все более омрачалось. От неимоверных усилий его глаза были такие же красные, как и у собак, которые делали все, чтобы выполнить приказ хозяина. Против собственной воли он почти не закрывал рта, и тем не менее дышал с большим трудом. Ноги, обычно такие же неутомимые, как и у оленя, теперь подгибались под ним.

Он не мог уже бежать за санями так, как раньше, в начале погони, и ему приходилось делать мучительные усилия для того, чтобы прогнать из головы страшный вопрос: «Не отказаться ли от преследования, раз ясно видно, что силы подходят к концу?».

Он теперь больше лежал на санях, чем бежал за ними.

Вдруг, в момент наибольшей слабости он вскочил с саней и издал несколько понукающих, полных отчаяния криков; собаки рванули из последних сил и вынесли груз из густого, почти непроходимого леса на безграничную, ослепительную, снежную равнину.

Несмотря на яркое, праздничное сияние солнца, полуслепому от страданий Ваби удалось различить черную точку на девственно-белой поверхности снега. Он ни на минуту не усомнился в том, что впереди него несутся сани Родерика Дрюи.

Он сделал было попытку криком привлечь внимание того, за кем гнался. Но голос его до того ослабел, что вряд ли был слышен на расстоянии ста шагов. Ноги по-прежнему подкашивались под ним. Ему вдруг почудилось, что они сверху донизу налиты свинцом, и, не в силах устоять на месте, он свалился в снег.