Потом, уже в потемках, после того как Гжесь погасил свет, Лукаш долго еще лежал, переполненный до кончиков пальцев этим безмолвным и в то же время каким-то непостижимо певучим светом. Он вдруг почувствовал потребность хоть частичкой этого счастья с кем-нибудь поделиться — и притом не откладывая, сейчас же. Он поднял голову и позвал вполголоса:

— Гжесь!

Брат пошевелился, под ним скрипнула кровать.

— Ты все не спишь?

Голос Гжеся звучал отнюдь не поощрительно. Но Лукаша это ничуть не обескуражило.

— Гжесь, скажи…

— Спи.

— Ты когда-нибудь видел золотого лиса?

— Что, что?

— Золотого лиса.

— Что — золотого лиса?

— Видел когда-нибудь?

Гжесь сел на кровати.

— Ты что, спятил? Нету никаких золотых лисов.

— А вот и есть.

— Где же это? Кто-то наговорил тебе всякой ерунды. Лисы бывают такие, как у нас, обыкновенные, рыжие — или еще серебряные и голубые; но у голубых такая шерсть только летом, а зимой они белые.

Лукаш в темноте снисходительно улыбнулся.

— А я видел золотого.

— Лиса?

— Лиса.

— Где?

— Видел. Весь золотой. И хвост у него золотой.

— Врешь! — рассердился Гжесь. — Не мог ты видеть золотого лиса.

— А вот мог.

Упрямо-победоносный тон малыша заставил Гжеся понять, что он незаметно дал себя вовлечь в дискуссию, не совсем подобающую для его старшинства. Это было крайне досадно.

— Послушай, — промолвил он, стиснув зубы, — не зли меня. Если ты сию же секунду не перестанешь валять дурака и не заснешь…

— То что? — крикнул Лукаш.