Нового, касающегося боя у Орефьевой заимки, Зимин не нашел и в других материалах.
– Вы не помните, Егор Калистратович, сколько именно пудов золота было, сколько – серебра? – спросил Зимин.
– А нам и не говорили, – ответил Мусатов. – Командир после боя выстроил, объявил, что среди трофеев, кроме оружия, много драгоценностей – серебра и золота. Пуды веса.
– Неизвестно, откуда у банды оказались такие ценности?
– Спрашивали меня об этом сто раз, в слитках золото было, или еще как. А я в глаза не видел.
– А пленные что говорили?
– Они удивлялись, что в банде так много золота. В плен сдавались бандиты только из рядовых, главари от них скрывали, а сами все были перебиты.
– Полковник Зайцев тоже был убит?
– Тоже. У заимки...
Мусатов опять подошел к шифоньеру. На сей раз вынул из шифоньера массивные карманные часы на цепочке и с крышкой. Некогда блестящий корпус никелированных часов потускнел, от частых прикасаний стерся, кое-где проступили мелкие черные точечки.
"Въ День Ангела п-ку Зайцеву" выгравировано было на внутренней стороне крышки. Дальше была гравировка на латинском: "Vale, Victor! Et vivat Victoria! V.VII.MCMXIX anno". Зимин изучал латынь, без труда перевел: "Будь здоров, Виктор! И да здравствует победа! 5 июля 1919 года".
Ниже даты было и еще что-то приписано, однако тщательно, почти незаметно стерто. Очевидно, дарители сочли первоначальную надпись чрезмерно длинной и попросили гравера убрать лишнее.
– Это что же, часы того самого колчаковского полковника?! – невольно вырвалось у Зимина.
– Они самые. – Мусатов улыбнулся, довольный произведенным эффектом.– Трофейные. И награда за то, что не дал уйти полковнику.
– Значит, вы лично?
– Да. Резвый, верткий был, удалось прошмыгнуть к избе, где полковник со свитой сидел. Дверь открыл, кинул гранату. Вбежал, думал, всем конец. Гляжу– рама выбита, а золотопогонник бежит к лесу. Я догонять. Он выстрелил в меня, промазал. Ну, а я не промазал. Обшарил его, вдруг какие важные бумаги при нем. И нашел эти часы. Командир сказал: храни, заслужил. До сих пор вот и храню.