— Не губите меня, христиане-казаки! Я узе все исполню! Ах, глупая моя Сара! И зачем ты была такая жадная? Разве можно проглотить все сокровища на земле? Ах, глупенькая моя Сара... Братья-казаки, я всю жизнь вас кормил и одевал. Я узе гость, Соломон Запорожский! Я ваш брат! Я шинкарь — бедный еврей..

— Не еврей ты, а грек! Я твой шинок в Астрахани грабил. Пошто сызнова за еврея себя выдаешь? Давай самоцветы! — протянул руку Хорунжий.

— Она проглотила с перепугу всего два камушка, вот узе остальные... Я дарю их вам на вечную дружбу! — причитал Соломон, бледный, покрываясь дрожащими каплями пота.

— Сполосни камни в ручье, оботри! — заорал Хорунжий, поглаживая подбритую по-старшински бородку, с усами в кольцо вокруг рта. Его кольчуга и шелом искрились под солнцем, сабля играючи снимала колючие маковки татарника. Соломон шустро, на четвереньках бросился к воде, вымыл самоцветы и подал их подобострастно Хорунжему.

— Дарю их вам, атаман! На дружбу!

— Знатные камни, энтот голубой — сапфир! — восхитился Илья Коровин, осаживая кобылу.

— Я в них не понимаю! — лениво отмахнулся Герасим Добряк. — Я бы их детишкам бросил играть.

— Позвольте мне, князь, схоронить, предать земле мою любимую Сару, — попросил бедный пленник.

Он рвал свои редкие волосы, целовал мослатые ноги жены, одергивал подол ее заголившейся юбки.

— Схорони, — согласился Хорунжий, хищно посматривая, как его товарищи шарпают повозку, роются в мешках.

— Курево-гашиш! Это нам без надобности! — разочарованно сказал Герасим Добряк. — И табак без надобности. На Яике не курит никто, окромя толмача. Да и тот курит тайком, могут побить.

— Сукно и парча! — радовался Нечай, отрывая на портянки два куска синего китайского шелка. — А в кожаном мешке что? Тю! Серебро! С полпуда! Серебряные ефимки!