К тому времени, как Тимар возвратился на корабль, вся одежда на нем высохла от тяжкого труда.

Корабль был спасен, можно сказать, дважды, а вместе с ним спасены и судовой груз, и Евтим, и Тимея. И спас их Тимар.

А что ему, Тимару, до них? Чего ради надо было так надрываться? Ведь он всего-навсего судовой комиссар, жалкий писарь, получает свое годовое жалованье - прочем, весьма скудное, и ему должно быть совершенно безразлично, загружено ли судно пшеницей, контрабандным табаком или чистым жемчугом: его вознаграждение от этого не станет больше.

Примерно такие же мысли одолевали и "блюстителя чистоты", когда он, после того как судно вошло в румынский канал, возобновил разговор с рулевым, отложенный по причинам, уже известным читателю.

- Признайтесь, почтеннейший: сроду мы не были так близки к тому, чтобы отправиться в тартарары, как сегодня.

- Что правда, то правда! - согласился Янош Фабула.

- Но что за нужда была испытывать судьбу - может или не может человек потонуть в день святого Михаила?

- М-да! - крякнул Янош Фалла и хлебнул глоток из заветной фляжки. - Сколько жалования вам положено за день?

- Двадцать крейцеров! Отвечал "блюститель".

- Кой черт принес вас сюда помирать за двадцать крейцеров? Я вас сюда не звал - уж это точно. Мне в день положены цельный форинт да вольные харчи, стало быть, на сорок крейцеров больше резону рисковать головой, чем вашей милости. Ну, так чего вы ко мне привязались?

"Блюститель" покачал головой и даже сдвинул с шапки башлык, чтобы подоходчивее растолковать свою мысль.

- А я вам, уважаемый, вот что скажу. По моему разумению, турецкая канонерка, что плывет за нами, преследует ваше судно, и "Святая Варвара" решила дать деру.

- Гм!.. - враз поперхнулся рулевой, да так сильно, что слова не мог из себя выдавить.