Там цеппелин был сбит и рухнул, объятый огнем, — вот вам и вывих щиколотки. Сия драматическая история местами не выдерживала критики. Однако никому никогда не пришло в голову спросить у него, какая связь могла существовать между патриотизмом и его добровольным согласием подняться на борт дирижабля — ведь никто его не пытал? Никто также не желал выяснять, какую выгоду могли получить союзники, если цеппелин направлялся в промышленную зону Ливерпуля, вместо того чтобы следовать в сторону шотландских пустошей, или, наконец, каким образом ему удалось подчинить своей воле прусские навигационные инструменты. Но, в самом деле, какое значение имело, где и когда он повредил свою щиколотку: во время одиссеи на дирижабле, в период турецкого кризиса или во время осады Пекина? Разве кого-нибудь интересовала причина его распроклятой импотенции? Может быть, на него напал медведь-альбинос, когда Полковник принимал участие в трагической экспедиции Граньери к Северному полюсу, или какой-то анархист во время мятежа Черной Руки нанес ему предательский удар молотком? Заведение являло собой страну, обитатели которой жили за счет выдуманных истин и где требовалось только, чтобы речи были правдоподобными, но не обязательно правдивыми. Поэтому нельзя сказать, что Полковником пренебрегали, или уделяли ему слишком мало внимания, или подтрунивали над ним. Нет, нет и нет. Он напоминал мраморную статую, никогда не снисходил до подмигивания девицам — как это грубо! — и в полной мере овладел искусством чесать себе подбородок жестом Талейрана.

Мадам была испанкой из какой-то странной области этой страны: разговаривая, она не орала, и у нее был акцент, как у жителей Перпиньяна. Она относилась к Полковнику с нежностью, потому что он придавал ее заведению шик. Поэтому с ним обращались так, словно он был китайской вазой из тонкого фарфора, дорогой собачкой или антикварным изделием. К тому же он был чрезвычайно всем полезен.