Поглядывая на Динни, ковылявшего рядом с ним в старых молескиновых штанах и фланелевой рубахе, все такого же бодрого и полного сил, каким он был в девяносто втором году, когда они вместе с первой партией притащились в Кулгарди, Билл думал о том, что Динни, пожалуй, избрал благую участь. Бродит себе, где хочет, а вот он. Билл, вознамерился стать зажиточным фермером-овцеводом, солидным, добропорядочным отцом большого семейства. Глубокие морщины избороздили лицо Динни, и в волосах уже поблескивала седина, но в ясной улыбке его светло-голубых дальнозорких глаз, блеклых, как приисковое небо, чувствовалась душевная умиротворенность.
Здесь, на приисках, у Динни есть то, что для него дороже всего на свете, размышлял Билл. Сам же он утратил все это, погнавшись за чем-то, что казалось ему очень важным. А на поверку-то вышло, что и не так уж это было ему нужно — разве лишь чтобы доказать самому себе, что он тоже может с толком употребить деньги и не побоится взять на себя известные обязательства. Впрочем, он и сейчас полагал, что поступил правильно, покончив тогда с привольной, расточительной и беспечной жизнью. Но его все еще тянуло к ней, и теперь, показав, на что он годен, и даже превзойдя в этом смысле все ожидания Фэб и своих родителей, Билл считал себя вправе поступать, как ему заблагорассудится. Покончить с этими овцами, от которых одно беспокойство, продать ферму или предоставить Фэб управляться с делами и нянчить ребятишек, а самому вернуться к прежней жизни. Рыться в отвалах на рудниках, а то податься с кем-нибудь из старых товарищей на разведку в глубь страны. Вот было бы счастье! — думал Билл. Что ни говори, а те дни, когда он, гоняясь за золотом, колесил по выжженным солнцем, необозримым просторам этого края, были счастливейшими в его жизни!