Но теперешний враг подкрался так тихо и напал так внезапно, что Росендо даже не успел приготовиться к отражению атаки; его тело внезапно оцепенело, когда он объезжал верхом маисовые поля. Яркое полуденное солнце вмиг затопила жаркая тьма, а когда всадник очнулся, то увидел у своего виска завитки щетины на конских бабках и почувствовал, что его рука, обмотанная поводом наборной уздечки, одеревенела до самого плеча. Он лежал, откинувшись навзничь между копытами своего коня, и умное благородное животное ударами хвоста отгоняло гудящих слепней от окаменевшего лица хозяина.

Пеоны подобрали дона Росендо на закате, когда солнце уже наполовину скрылось за пологими скатами далеких холмов, укрыв коня и его хозяина лапчатыми тенями опунций. Конь был неподвижен, а Росендо слегка покачивался, стоя на коленях и держась рукой за вороненое, стертое до тусклого блеска стремя. Заслышав приближающиеся шаги, он потянулся к кобуре, вынул револьвер, но тут силы вновь оставили его, и все семь пуль, выпущенные со скоростью треска цикады, лишь взбили пыль между конскими копытами и оставили на сухой земле аккуратный дырчатый венчик, похожий на отпечаток когтистой лапы.

С тех пор лихорадка уже не отпускала Росендо. Порой она становилась похожа на осклизлую медузу, заполнявшую все тело больного и внезапно облеплявшую своими жгучими щупальцами его могучее сердце, трепетавшее, как колибри, попавшее в липкие сети паука-птицееда. Росендо бился, выгибался, будто выброшенный волной дельфин, а Хачита прикладывала к его груди только что снятые, еще влажные от крови, шкурки опоссумов и подносила к губам деревянную плошку с прохладным травяным настоем. Боль отступала, медуза втягивала щупальца, и сердце вновь начинало с ровным глухим стуком гонять по телу больного гнилую липкую кровь, от которой Росендо все время подташнивало, а глаза как будто заволакивало пленкой из мутного бычьего пузыря.