— Святая Дева Мария, он жив! — воскликнул де ла Вега, отпрянув назад.

Он был поражен не столько тем, что враг еще дышал, сколько красотой его глаз цвета карамели, удлиненных, с густыми ресницами — прозрачных оленьих глаз на покрытом кровью и боевой раскраской лице. Де ла Вега отбросил саблю, опустился на колени и подложил руку раненому под затылок, осторожно поднимая его. Оленьи глаза закрылись, и с губ индейца сорвался протяжный стон. Капитан осмотрелся вокруг и понял, что они остались возле самого алтаря. Повинуясь порыву, он поднял раненого, собираясь взвалить его себе на плечо, но тот оказался намного легче, чем можно было ожидать. Капитан нес своего противника на руках, словно ребенка, обходя мешки с песком, камни, оружие и мертвые тела, которые не успели унести миссионеры, и наконец вышел из церкви на свет этого осеннего дня, который ему предстояло вспоминать всю свою жизнь.

— Он жив, падре, — возвестил де ла Вега, положив раненого на землю.

— Не в добрый час, капитан, потому что нам все равно придется его казнить, — ответил падре Мендоса, обмотавший рубаху вокруг головы наподобие тюрбана, чтобы остановить кровь из отрубленного уха.

Алехандро де ла Вега так никогда и не мог объяснить, почему, вместо того чтобы обезглавить врага, он отправился искать воду и тряпки, чтобы его умыть. С помощью одной индианки капитан разобрал черную гриву вождя и промыл длинную рану, которая от соприкосновения с водой вновь принялась сильно кровоточить. Алехандро ощупал череп индейца, проверяя, нет ли огнестрельных ран, но кость была не задета. На войне капитану доводилось видеть вещи намного хуже. Он взял одну из кривых иголок, предназначенных для сшивания матрасов, и конские волосы, которые падре Мендоса заранее намочил в текиле, и зашил рану. Затем он обмыл лицо вождя, черты которого оказались тонкими, а кожа светлой. Распоров кинжалом окровавленную тунику из волчьей шкуры, чтобы посмотреть, нет ли других ран, капитан издал крик ужаса.