Гораздо больше хотелось ему говорить об искусстве, — этим предметом он старался увлечь автора «Зрелых лет», когда они присели на залитую солнцем скамью. Денкомб, воспаряя на слабых крыльях выздоровления и по-прежнему преследуемый счастливой идеей готовящегося избавления, еще раз напряг свое красноречие, дабы ораторствовать о своем роскошном «последнем стиле» — будущей цитадели его репутации, твердыне, в которой он соберет свои сокровища. Собеседник Денкомба уделил ему все утро, и огромное тихое море словно бы застыло — за монологом писатель переживал прекраснейший час своей жизни. Он и сам вдохновился, повествуя о том, из чего сложит он сокровищницу: он добудет драгоценные металлы из копей, редкие каменья, между колонн своего храма развесит он жемчужные нити. Он удивлял себя убежденностью речей, но еще более удивлял он доктора Хью, который при этом уверял писателя, что свежеизданные страницы ничуть не меньше усыпаны самоцветами. И все же у поклонника захватывало дух от грядущих сочетаний слов, и — при свете восхитительного дня — он еще раз дал Денкомбу зарок, что его ремесло обязано защитить жизнь такого человека. Внезапно доктор похлопал по кармашку для часов и попросил о получасовой отлучке. Денкомб остался ждать его возвращения; к действительности его вернула упавшая на землю тень. Тень сгустилась до контуров мисс Вернхам, юной леди под опекой графини. Денкомб так ясно видел, что она пришла говорить с ним, что поднялся со скамьи и отдал ей дань любезности. Мисс Вернхам вовсе не выглядела любезной: она казалась необычно возбужденной, и характер ее теперь угадывался безошибочно.

— Вы простите мое любопытство, — сказала она, — если я спрошу, есть ли надежда убедить вас, чтобы вы оставили в покое доктора Хью? — и прежде, чем наш бедный, глубоко обескураженный друг смог возразить: — Вы должны знать, что стоите у него на пути, что можете причинить ему ужасный вред.