И оттого утрачивает он себя перед лицом великой неумолимой степи, разряжается духом, как тот аккумулятор с трехколесного мотоцикла Шаймердена. Хозяин все бережет его, сам не ездит и другим не дает. Вот и стоит машина без дела, а как надо - не заводится, иссякла заводная сила. Так и человек на сарозекских разъездах: не пристанет к делу, не укоренится в степи, не приживется - трудно устоять будет. Иные, глядя из вагонов мимоходом, за голову хватаются - господи, как тут люди могут жить?! Кругом только степь да верблюды! А вот так и живут, у кого на сколько терпения хватает. Три года, от силы четыре продержится - и делу тамам*: рассчитывается и уезжает куда подальше...

* Тамам - конец.

На Боранлы-Буранном только двое укоренились тут на всю жизнь Казангап и он, Буранный Едигей. А сколько перебывало других между тем! О себе трудно судить, жил не сдавался, а Казан-гап отработал здесь сорок четыре года не потому, что дурнее других был. На десяток иных не проме-нял бы Едигей одного Казангапа... Нет теперь его, нет Казангапа...

Поезда разминулись, один ушел на восток, другой на запад. Опустели на какое-то время разъезд-ные пути Боранлы-Буранного. И сразу все обнажилось вокруг - звезды с темного неба засветились вроде сильнее, отчетливее, и ветер резвее загудел по откосам, со шпалам, по гравийному настилу между слабо позванивающими, пощелкивающими рельсами.

Едигей не уходил в будку. Задумался, прислонился к столбу. Далеко впереди, за железной дорогой, различил смутные силуэты пасущихся в поле верблюдов. Они стояли под луной, застыв в неподвижности, пережидали ночь. И среди них различил Едигей своего двугорбого, крупноголового нара - самого сильного, пожалуй, в сарозеках и быстроходного, прозывающегося, как и хозяин, Буранным Каранаром. Едигей гордил-ся им, редкой силы животное, хотя и нелегко управляться с ним, потому что Каранар оставался атаном - в молодости Едигей его не кастрировал, а потом не стал трогать.