— Пойдем в дом, — сказал я.

Он ломился от Саллиного старья — китайских безделушек и вещей из Лондонской галереи искусств. Птица работы Элизабет Фринк красовалась на столике в холле с надетой на нее кепкой яхтсмена — кепкой Хьюго.

— Эми звонила, — сказала она. — У Генри перелом позвоночника.

— Знаю.

Я хотел продолжить, но она прервала:

— Ты приехал, чтобы рассказать мне. Спасибо, Чарли, но тебя опередили.

Я усадил Салли на стул. Мышцы на ее скулах напряглись. Она не желала выслушивать соболезнований.

— Чарли, — сказала она, — почему ты не пойдешь и не приготовишь себе что-нибудь поесть?

Кухня — большая и светлая, обеденный стол покрыт клеенкой, и над ним висели картины с изображениями кораблей: полотно Алана Лоунса, вид на дрифтеры

Салли пришла, когда закипел кофе. Она старалась держать себя в руках.

— Я позабочусь... обо всем, — сказал я.

Она положила на мою ладонь руку, сухую и холодную. И быстро-быстро исчезла.

Я допил кофе. Взошло солнце, я наблюдал, как черные дрозды, подпрыгивая, разыскивают червяков на лужайке и как покачиваются на ветру рододендроны. Зазвонил телефон. Женский голос, ломкий и полный нервного напряжения:

— Салли? Дорогая, если я могу чем-нибудь тебе помочь...

— К сожалению, Салли здесь нет, — сказал я.

— Кто говорит?

— Чарли Эгаттер.

— О! — И последовала пауза. Голос знакомый. Эми Чарлтон, жена искалеченного Генри. — Я полагаю, ты был на спасательной лодке, — сказала она.

— Да.

— Ну так. Генри в сознании, — сказала она напряженно, — но парализован.

— Мне очень жаль.

— Да, уж тебе следует чертовски пожалеть об этом, — сказала Эми, голос ее взлетел вверх. — Только вчера у меня был вполне приличный муж. А сегодня его отправляют в госпиталь «Стоук-Мандевиль». Ты знаешь, что это значит. Он никогда не будет ходить, и мне придется провести остаток жизни, меняя его вонючие пеленки.