Он же пишет статейки на мелкие злобы дня, подписывая их «Старец Нил» или же «Лин». Люди высказывают подозрение, что и официальные телеграммы пишет все тот же «Каннитферштан» — Нил Иванович Богдановский. Но сердцем газеты и главным аттракционом для обывателей является, конечно, скандальная хроника! Весь город с упоением зачитывается фельетоном, повествующим о разгроме кондитерской: «…хорошо упитанному начальнику Новгородской вольной пожарной дружины такому-то почему-то захотелось вчера сладких крендельков. Он явился в кондитерскую уважаемого господина Маттисена, там учинил пьяный дебош, — полетели на пол вазы с конфетами и печеньем под горькие рыданья мадемуазель Маттисен, дочери кондитера». И т. д.

Все, что сейчас описано, — и красоту древнего города, и заливающую его мещанскую стихию, — мы замечаем лишь до той минуты, когда под вечер прибывают столичные газеты. Тут мы перестаем видеть хотя бы и самые высокие точки окружающего, даже башню святой Евфимии и шпиль Софийского собора! Глушится для нас вечерний благовест шестидесяти с лишним звонниц, — мы его больше не слышим. Все, что есть в городе живого, впитывает в себя доносимое газетами дыхание революции.

Раненное хотя еще и не смертельно, но смертельно напуганное самодержавие, как зверь, борется за жизнь, петляет, запутывает следы, осатанело дерется за власть, которую уже не может удержать. Расстреливает, вешает, загоняет революционеров в тюрьмы, в ссылку, на каторгу, порет крестьян розгами, устраивает бойни на улицах. Игра царской власти с народом — нечестная, двойная: то самодержавие притворяется, будто готово на уступки, даже делает грошовые послабления, то сейчас же бьет отбой. С газетами — сплошная игра в кошки-мышки: сегодня газету запрещают, завтра снова разрешают под новым названием, через два-три дня запрещают и эту, новую, газету.