И вот сегодня с утра я собралась ехать на вокзал. Одела Колобка, оделась сама. Иван, денщик мужа, взялся было уже за ручки чемодана и портпледа, чтобы вынести их за нами в пролетку. Я надела одну калошу…

А вторую надеть и не пришлось! Кто-то дробно-дробно загрохотал кулаком в нашу входную дверь и, сильно окая, закричал пронзительным, счастливым голосом:

— Отоприть! Беда!

Это Кланя, служанка нашего старшего врача, Михаила Семеновича Морозова, принесла мне от него записку, торопливо нацарапанную на клочке бумаги:

«А.Я.! Сейчас звонил по телефону с вокзала какой-то Накатов, просил срочно сообщить вам, что ехать нельзя: железная дорога забастовала. Если даже удастся выехать из Новгорода, все равно застрянете в пути».

Ну что ж? Все ясно. Круг бастующих железных дорог замкнулся: всероссийская забастовка. Накатов, спасибо ему, предупреждает, чтобы я зря не тряслась с Колобком по мерзлой осенней грязи на вокзал (в оба конца — верст десять — двенадцать).

Так я и стою в передней среди своего дорожного багажа, в одной калоше. Второй немедленно завладел Колобок. В своей шубке он совсем как бочоночек на коротких ножках! Он деловито старается напялить мою калошу на собаку Мику. Уж если не на лапу — с лапы калоша сваливается! — то хоть на голову, как шляпу. Почти все собаки — прирожденные воспитатели, терпеливые и снисходительные к детям: умная Мика стоит неподвижно, чтобы не кувырнуть не твердого еще на ногах Колобка, но, наверное, ей надоела его возня. Нелегко и самому Колобку, — от напряжения он сердито пыхтит и даже высунул кончик розового, как у котенка, языка.

Денщик Иван смотрит на меня вопросительно, даже чуть жалостливо. Он понимает, что произошло какое-то неожиданное и неприятное осложнение. Как свой, как член семьи, Иван волнуется: почему я медлю, почему мы не едем на вокзал, ведь уйдет поезд, без нас уйдет! Однако никаких вопросов он не задает: знает службу.