Немного спустя в том же самом портике обрисовалась фигура Иоанна Крестителя, который приближался шаг за шагом, отпечатывая грязные следы босых ног на ярко-желтом мозаичном полу. Стражники, приведшие его, остались у порога. Иоанн Креститель остановился перед подиумом тетрарха и скрестил руки на груди, словно в ожидании приговора. Его потрепанное одеяние из верблюжьей шерсти, всклокоченные космы и борода резко контрастировали с роскошной черно-белой полосатой туникой тетрарха, с его завитыми и надушенными придворным брадобреем волосами, с его заученной позой вершителя судеб.

Тетрарх сказал:

— До меня дошло, что ты человек справедливый, что речи твои призывают народ не сходить с пути избранного, с пути благоразумия и вести скромный образ жизни, верить в милосердие Божие. До меня дошло, что толпы паломников идут к тебе послушать твои речи и возвысить свою душу в свете твоих наставлений. Другие сказали мне, что ты — глас неба и самый великий пророк, что ты прекрасно знаешь и понимаешь пять свитков Моисея и три псалма Исаии. Я велел тебе предстать предо мной, чтобы ты помог мне разобраться в таком пророчестве провидца Даниила: «...с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, до Христа Владыки — семь седмин...» Так вот, и Иерусалим и храм восстановлены моим отцом, Иродом Великим, а после его смерти уже прошло тридцать лет. Я желаю знать, что означают в нашем летосчислении те семь седмин, о которых пророчил Даниил. У тебя требую ответа я, Ирод Антипа, тетрарх Галилеи и Переи, законный сын Ирода Великого.

Иоанн Креститель начал говорить, не глядя на тетрарха, словно бы и не слышал его вопроса и обращался не к нему, а к балке черного дерева, пересекавшей потолок, или к неясному лику луны за окнами.