Целую неделю мы его не видали, но к концу ее, к ужасу нашему, он вошел в лавку. Брукс был тогда занят чем-то за конторкой. Тимофей увидел его прежде, нежели он мог нас заметить, и сейчас дернул меня. Мы ускользнули в заднюю комнату и отворили немного двери, чтобы слышать, что происходило.

— Это разбой! — кричал мужик. — Верно, вы мне дали чертова пластыря; он не оставил у меня ни клочка кожи; я целую неделю пролежал на постели без работы.

— Я, право, не помню, чтобы давал тебе какой-нибудь пластырь, — возразил Брукс.

— Черт вас возьми, если вы не помните, а мне кажется, я во век не забуду его. Правда, он вылечил меня, но зато я чуть не умер от этого проклятого лечения.

— Ты, верно, брал в какой-нибудь другой аптеке, — заметил Брукс, — не ошибаешься ли?

— Какая ошибка! Видно, вы ошиблись пластырем. Разве я не помню, что получил от мальчика в этой лавке.

— Никто не продает здесь без меня.

Ирландец был удивлен, он осматривался кругом.

— Ну, если это не та лавка, так, по крайней мере, родная ее сестра.

— Тимофей! — закричал Брукс.

— В той лавке был тоже какой-то Тимофей, потому что я слышал, как один мальчик звал другого этим же именем. Впрочем, все равно, если пластырь содрал с меня кожу, зато вылечил. Итак, прощайте, аптекарь.

Когда ирландец ушел, мы вышли из нашего убежища, и Брукс спросил меня:

— Иафет, продавали вы пластырь ирландцу?

— Да; разве вы не помните, в прошлую субботу я вам отдал шиллинг?

— Помню; да чего он у вас спрашивал?

— Он требовал пластырь от lumbago, а я дал ему нарывной.

Я посмотрел на Тимофея и засмеялся. — Не делайте в другой раз этих штук, — сказал Брукс — Я вижу, в чем дело. Это шутки для вас, а не для него.

Брукс думал, что мы из шалости это сделали. Он читал нам очень долго мораль и грозил пожаловаться Кофагусу, если мы сделаем это впредь.