- Это очень глупо - любить! - говорил Иван Савич, намазывая голову помадой.

- Что ж мне делать, я не виновата!

- И я не виноват, что не люблю тебя.

- Что вы обижаете девчонку-то? - сказал Авдей, - ведь и она человек: любит тоже.

- Любит! - сказал еще сердитее Иван Савич, завязывая платком бакенбарды. - Всякая тварь туда же лезет любить! Как она смеет любить? Вот я барыне скажу. Зачем она любит?

- Не могу знать! - отвечал Авдей.

Иван Савич оделся и ушел. Маша села на кресла и долго смотрела кругом, потом горько заплакала.

Авдей вынул зелененькую четырехугольную бутылочку в плетенке, подошел к свечке, налил рюмку и поглядел на свет.

- Эти господа думают, что у них у одних только есть сердце, - сказал он, отпивая из рюмки, - по той причине, что они пьют ликёру! А что в ней? дрянь, ей-богу, дрянь! и горько и сладко; тем только и хорошо, что скоро разбирает! Не хочешь ли маленько испить? авось пройдет!

Маша потрясла головой.

- Напрасно! - сказал Авдей, выпив всю рюмку и подошедши к ней. - Полно тебе, глупенькая: есть о чем плакать! разве не видишь, какой он пустоголовый? Вишь ведь как разбросал всё тут! Плюнула бы на него, право! Эй! перестань, говорю.

Он жесткой рукой отер ей слезы и погладил по голове.

- Ну Бог с ним! - сказала уныло Маша и задумчиво побрела домой.

Маленькая столовая баронессы была ярко освещена огромным канделябром. Там был буфет красного дерева, горка с фарфором и хрусталем, раздвижной стол и больше ничего. Когда Иван Савич подходил к дверям, из столовой слышались пение, крик, смех; говорило несколько голосов. Вдруг человек поспешно пронес мимо его бутылки. "Эге! да здесь никак кутят! - подумал Иван Савич, - а говорят, знатные не кутят!" Он отворил двери и остановился. За столом, прямо против дверей, сидела сама баронесса. Она была удивительно хороша. Глаза блистали огнем, какого он не замечал прежде, румянец пылал ярче, на губах блуждала улыбка и, казалось, обещала долго блуждать.