- Благодарю вас за комплименты, - перебила барышня сухо, - только я их никогда не слушаю. Стало быть, у вас большое жалованье, - спросила она, помолчав, - что вы можете по две тысячи рублей бросать?

- Жалованье? У меня нет жалованья-с.

- Как нет?

- Так-с. Мне не дают.

- Не дают! Как же смеют не давать?

- Так-с. Я не получаю.

- Стало быть, сами не хотите?

- Нет-с, я бы, пожалуй... да не положено...

- Для чего же вы служите?

- Из чести-с.

- Чем же вы живете?

- Своим доходом, - сказал он.

- А! у вас есть свои доходы! - примолвила она. - Как это приятно!

Тут Устинья пришла сверху и сказала, что дыму нигде не оказалось.

Иван Савич стал раскланиваться.

- Извините, что потревожил вас... - сказал он. - Если б я имел надежду на позволение видеть иногда вас... я бы почел себя счастливым...

- Это позволение зависит от моего крестного папеньки, - сказала она, если им угодно будет позволить принимать вас по четвергам, когда у меня собираются родные, тогда они дадут вам знать; а без того я не могу... И притом вы должны обещать, что никогда, ни словом, ни нескромным взглядом, не нарушите приличий... Обо мне, слава Богу, никто не может дурного слова сказать...

- О, клянусь! - сказал Иван Савич и ушел.

- Авдей! ведь верхняя-то жилица недурна, - сказал он, воротясь к себе, - только немного толстовата или не то что толстовата, а у ней, должно быть, кость широка! Не первой молодости. Как ты думаешь?

- Не могу знать!

- А какая неприступная! просто медведь.

Прошла неделя. От крестного папеньки не приходило никакого известия. Ивана Савича так и подмывало увидеться с жилицей. Но как?

- Как бы это сделать, Авдей? - спросил он.

- Не могу знать... Да позвольте, сударь, - сказал он, желая угодить барину, - никак дымом пахнет... - И нюхнул.