К водке Сароян не прикасался и это вызывало одновременно и осуждение, и восхищение всех, кто его знал.

И вот такой человек встал перед Васькой Анциферовым, дешевым хвастуном со странной кличкой «Ляпа»…

— Слю-ю-у-шай… — тяжёлым и тусклым голосом, каким — можно себе представить! — говорил бы он при случае возникновения взаимного интереса с мокрицей или вошью, — слю-ю-у-ушай сюда… Ты знаешь, — я человека кулаком ударил, убил… Неосторожность, да? Тебя я больше не ударю… Я осторожный теперь, понял? Кулак жалко… Но если ты эту девушку ещё раз тронешь — будешь совсем бедный. А теперь слюшай сюда: у тебя ноги есть, а?

— Вроде есть… — пролепетал опозоренный буровик, с усилием отлепляя губы одну от другой.

— Ага… Тогда бери свои поганые ноги и иди, иди от меня по прямой и как можно дальше. И больше никогда на глаза не встречайся, а то я тэбэ знаэшь что сдэлаю?! — от волнения у него прорезался неистребимый армянский акцент, и он брезгливо кивнул на низ васькиного живота, — я этот твой ванучий хрэновый корешок оторву… э… вмэсте с этими… помидорами… Пойнял, нэт?

Но Васька понял. Он, одной рукой придерживая спадающие штаны, быстро зашкандыбал в сторону базы.

— Я с охоты шёл… — объяснил Сароян Кате, уже оправившейся и стоящей у него за плечом. — Слышу — ты… крычишь, будто в капкан попала. Я на голос и кинулся… Вовремя, э?

— Ой, вовремя, Са-а-шень-ка! — она извечным женским движением отвела за уши растрепавшиеся волосы, шагнула к Сарояну, обняла его за шею, поцеловала его где-то между ухом и шеей — и тихо заплакала…

В геологических партиях, где наутро становятся известными даже твои собственные сны, тайн не бывает. И рыцарское заступничество Сарояна было молчаливо принято к сведению каждым буровиком, каждым шурфовщиком, каждым поисковым рабочим…