А ведь свою-то работу у них никто не отымал: и варить, и бурить было надо ежедневно! Они прихватывали часы от сна и часто можно было видеть уморительную картину: потный от усилий Сароян в катином фартуке с половником в руке дежурил у плиты, помешивая варево для бригады, а Катя лихо орудовала мужским плотничьим инструментом, подготавливая в дело очередные венцы.

Катя щедро напластала белого ягеля на конопатку, пол они соорудили из грубых сосновых плах, крышу покрыли толем по жердяной обрешетке, — и нехитрый домик, размерами напоминающий почтовый ящик, с железной печуркой и единственным окном был сооружен за три недели.

Получилось не бог весть какое, но все же — семейное отдельное жилье.

Я пытался сначала отговорить Катю от этой, нелепой с моей точки зрения, затеи. Ведь переведут нас завтра-послезавтра в другое место, перебросят на другой объект разведки — все придется оставить. Так зачем, спрашивается, горбатиться понапрасну?

— И вы ведь, кажется, не расписаны?

— Зачем же мне ему руки-ноги связывать? — удивилась моей мужской бестолковости Катя. — Он — человек южный, вольный… Захочет со мной жить — я вся его, на край света позовет — отца с матерью брошу, за ним уйду. А если нет… — она со всхлипом вздохнула. — Если нет, я ему не гиря пудовая, в омут не утяну.

— А дом-то… До-о-ом… — протянула она, — у нас должен быть, как у людей. — И словно поставив точку, она твердо пристукнула твердым кулачком о свою мозолистую ладошку. — Хоть день, да мой! И буду всегда знать, что вот, был у меня дом-то свой. Семейный… А от Сарояна я ребенка родить хочу… — вдруг доверительно выпалила Катя и мечтательно зажмурилась. — Черненького…