…Несколько вечерних часов я неподвижно просидел с удочкой в «грелке» — одноместной резиновой лодке, приткнувшись к большому гранитному валуну, возле которого в удачные дни отменно брали крупные окуни-черноспинники. С берега меня не было видно, а каждый звук, будь то негромкое всхрапывание лошадей во временной конюшне на краю болота или короткое звяканье дужки ведра — отчетливо разносился над водой в безмятежном безветренном мареве белой майской ночи.

Скрытый за каменным горбом валуна, как за тушей кита, я не видел, но догадался, что Василий и Катя вышли на маленькую полянку на берегу озера, окаймленную ивовыми кустами. Я был уверен, что это не было заранее обговоренным свиданием в классическом смысле этого слова. Скорее всего, Васька перехватил Катю, когда она с полной корзиной выполосканного белья шла от ручья, впадавшего в озеро поблизости.

— Да ты погоди… — срывающимся шепотом уговаривал ее Анциферов. — Ты не уходи. Что я тебе хочу сказать… Это самое… — он явно путался в словах, торопясь использовать подходящий момент.

— Ну, чего ты ломаешься, как тульский пряник? — с появившейся нагловатой ленцой в голосе вопросил Васька. — С другими будем еще поглядеть, а со мной… — он хохотнул, — наверняка будешь удовольствие иметь… — И он, видимо, сделал попытку ее облапить.

— Прими руки, — коротко сказала Катя и с силой, которую придает женщине отчаяние и со всей ненавистью, на которую только способна женщина в самые черные минуты, громко, не стесняясь выражений, добавила: — Да я лучше — вон, на том березовом пеньке… свою целку порву, чем тебе дамся! Уйди с глаз моих, постылый ты человек!