Вдруг Иветта спросила:

- Что это? Позади не слышно шагов. Где же они? Мама! - позвала она. Никто не ответил.

- Но ведь они не могли уйти далеко, - продолжала девушка, - я только что слышала их. Сервиньи пробормотал:

- Они, вероятно, возвратились. Вашей маме стало холодно, должно быть.

И он увлек ее дальше.

Впереди мерцал огонек. Это был кабачок Мартине, трактирщика и рыболова. На их зов из дому вышел человек, и они уселись в неповоротливый челн, привязанный в прибрежных травах.

Перевозчик взялся за весла; тяжелая лодка, рассекая воду, пробудила уснувшие на ее глади звезды и закружила их в бешеной пляске, постепенно затихавшей за кормой.

Они пристали к противоположному берегу и вступили под сень больших деревьев.

Прохладой сырой земли веяло под навесом густых ветвей, где, казалось, было не меньше соловьев, чем листьев.

Вдалеке заиграли на фортепьяно какой-то избитый вальс.

Сервиньи вел Иветту под руку, а потом потихоньку обвил ее талию и нежно привлек к себе.

- О чем вы думаете? - спросил он.

- Я? Ни о чем. Мне очень хорошо!

- Так вы меня не любите?

- Да нет же, Мюскад, я вас люблю, очень люблю; только не надоедайте мне этим. Здесь так хорошо, не хочется слушать вашу болтовню.

Он прижимал ее к себе, как ни старалась она стряхнуть его руку, и сквозь пушистую, мягкую на ощупь ткань к нему проникала теплота ее тела. Он пролепетал:

- Иветта!

- Ну что?

- Да ведь я-то вас люблю.

- Не правда, Мюскад!

- Нет, правда, я давно уже люблю вас.

Она все пыталась отстраниться, высвободить руку. Они шли с трудом, противясь, мешая друг другу, и пошатывались, точно пьяные.

Он не находил, что сказать, чувствуя, что с девушками говорят иначе, чем с женщинами, уже не владел собой, не знал, как быть дальше, не мог решить, сдается ли она или ничего не понимает, мучительно искал тех нежных, правильных, решающих слов, какие были сейчас нужны, и только твердил: