У резного крыльца Игорь Саввович остановился, зная, что ни звонить, ни стучать не надо. Мать главного инженера, то есть родная бабушка Игоря Саввовича, несмотря на то, что ни одно окно в сторону крыльца не выходило, каким-то особым нюхом чувствовала приход Игоря Саввовича, хотя, понятно, не знала, что он внук ее, родной внук!.. Так и сейчас. По крыльцу-веранде протопали шаги, послышался низкий старушечий кашель, и на верхней ступеньке – четвертой по счету – возникла Надежда Георгиевна Валентинова с ее ясноглазой и тихой улыбкой, склоненной мечтательно набок головой, всегдашней привычкой держать руки в глубоких карманах фартука.

– Здравствуйте, Игорь Саввович! – особым, неместным говором, как-то по-своему произнося букву «а» и ужесточая окончания многих слов, проговорила Надежда Георгиевна. – Сын давно поджидает вас, а я воду для кофе кипячу…

Он приглядывался, прислушивался, напряженно думал… Нужно было давным-давно выяснить, почему при каждой встрече с Надеждой Георгиевной он чувствовал смятение, состоящее из смеси радости, привычного для него страха, потерянности и еще чего-то непонятного – острого и уж совсем иррационального. Ничего подобного Игорь Саввович при встрече с отцом, то есть Валентиновым, не испытывал. А вот Надежда Георгиевна!

– Проходите, проходите, сударь! – весело говорила бабушка, делая такое движение плечами, словно хотела вынуть руки из карманов, но не могла. – Ну и загорели же вы, голубчик, просто африканский негус… Проходите же, проходите!

Прихожая у Валентиновых была такой, какие до революции, наверное, были в домах удачливых адвокатов или врачей с хорошей практикой. Пахло состарившимся деревом и нафталином, стены были обтянуты не то дубовыми, не то лиственничными панелями, пол устлан прекрасной домотканой дорожкой, которая красиво продолжалась отражением в большом овальном зеркале – такие после революции из особняков перекочевали в театры.