В саду, в том окне, стекло которого скребла ветка, теперь отчаянно разорялся скворец. К нему и прислушивался главный инженер Валентинов.

– Я буду откровенным, совершенно откровенным, Игорь Саввович! – энергично, но мягко продолжал он. – Вы человек настолько своеобычный и, как уже я говорил, сложный, непонятный для меня, что я знаю о вас лишь одну истину: вы поступаете всегда диаметрально противоположно моим поступкам.

Скворец был, видимо, старым знакомым Валентинова, из тех, кого в доме узнают по голосу. Десять лет назад на даче у Гольцовых тоже жил такой свойский скворец, он выучил любимую тогда Игорем мелодию и лихо, безошибочно насвистывал целых шесть тактов.

– Да, да и да, дорогой Игорь Саввович! Когда я хохочу, вы морщитесь, когда я печалюсь, вы шутите. Я ни разу не слышал, как вы смеетесь, не видел вас сердитым или гневным…

Скворец замолк, и от этого домашний кабинет главного инженера показался отчего-то ниже и меньше. «А может быть, Валентинов просто добрый, хороший человек! – лениво и неохотно подумал Игорь Саввович. – Может быть, на самом деле подводит грустные итоги». Опять вспомнилось, что Коло-Юльский плот называют «лебединой песней» Валентинова, услышались шепоты, шутки, намеки, все эти завистливые разговорчики о том, что главного инженера заменит Гольцов – зять самого Карцева. Может быть, шептуны правы: родственные связи заместителя были сильнее желания Валентинова передать свое кресло более достойному преемнику, чем Игорь Гольцов. Вот почему Валентинов – родной отец Игоря Саввовича, не знающий об этом, – заранее старался приспосабливать заместителя к ответственному будущему. Иначе трудно объяснить, отчего Валентинов часто и так упорно ищет контакта с Игорем Саввовичем, отдает ему максимум дорогого времени и, как говорили злые языки, носится с Гольцовым как дурак с писаной торбой.

– Ваше поколение, Игорь Саввович, реалистично, физики вопреки газетным статьям по сю пору в большем почете, чем лирики, но вы и здесь непонятны, – задумчиво говорил Валентинов. – Через месяц после нашего знакомства мне стало ясно, что вы отнюдь не рациональны, а еще через некоторое время я понял, что и лирическая сторона… – Он вдруг замолк, печально покачал мушкетерской бородкой. – Эх, Игорь Саввович!