«Похоже на вечер! – подумал Игорь Саввович, вынимая из кармана батистовый носовой платок. – Воздух легко проводит звуки, а это бывает чаще всего вечером…» После этого он перестал дышать, чтобы было легче разобраться, как сейчас живется на белом свете Игорю Саввовичу Гольцову, стоящему в ста метрах от дома родного отца. Жилось плохо, хотя Игорь Саввович понемножку привыкал к такой жизни, когда с утра и до вечера, а иногда и бессонными ночами грудь, словно когтями, раздирает непонятный, ничем не объяснимый страх, когда сердце ноет и всякая четкая о самом себе мысль отдается в сердце тоненьким болезненным уколом. Второй год пошел, как жизнь Игоря Гольцова сделалась непрерывной мукой, страхом перед неизвестностью – самым жутким страхом. Никто в этом мире не знал, что Игорь Саввович панически боится выходить из дома, что в каждом встречном на улице видит опасность, что необъяснимый страх терзает его столько часов в сутки, сколько он не спит. Взорвется ли остров Мадагаскар, потеряет ли Игорь Саввович двадцать пять рублей или попадет под автомобиль – было равнозначным, одинаково страшным; и никакие самоуговоры не помогали, да и беды-то он не боялся. Попаду под автомобиль – смерть не страшна, когда страшней жизнь; потеряю двадцать пять рублей – какая чушь и блажь; взорвется Мадагаскар – милый мой, иди к врачу!

Макушка Воскресенской горы густо заросла соснами, елями, черемухами, рябинами и даже два кедра – старых и кособоких – торчали посередке. Всякий раз, поднявшись на Воскресенскую гору, Игорь Саввович испытывал такое одиночество, какого не испытывал в самой глухой тайге. Это, наверное, происходило от мгновенной смены городского пейзажа на… таежность. Послышалось беличье царапанье по кедровому стволу, свистнул неосторожный бурундук, верещали птицы. «Надо идти к Валентинову!»