— Лидия Александровна…

— Что? Кто это? — вскрикнула Лида, быстро вставая со ступенек.

— Это я…

— А, Сережа, — со странным облегчением произнесла Лида и рассеянно спросила: — Ну а ты… ты что?

Он стоял не двигаясь в тени дома, в четырех шагах от нее.

— Я просто вышел, жарко в избе, не уснешь, — смущенно солгал Сергей. — Вышел вот… луна…

— А! Да, да…

Он поднялся на крыльцо, нерешительно замялся. Она, с напряженным выражением прикусив губу, упираясь спиной в дверь, смотрела как бы сквозь Сергея, не видя его, а он, чувствуя от этого озноб и горячую пустоту в груди — в этой пустоте глухо ударяло сердце, — робко спросил:

— Вы устали, наверно?

— Сережа, бедненький… — грустно проговорила Лида и придвинулась к нему. — Ты бедненький, да? И я бедненькая… Оба мы бедненькие, правда?

— Что вы? О чем говорите? — прошептал Сергей и уставился себе под ноги. — Я не сержусь на вас. Честное слово.

— Ой, Сережа, какой же ты мальчик! — Она провела варежкой по груди Сергея, сказала странно и доверительно: — Сережа, милый ты какой…

Он, будто оглохнув, краснея, уже слышал ее смутно и не мог найти, что ответить ей.

Тогда она легонько коснулась подбородка Сергея, подняла его голову, глядя ему в лицо вопросительно-внимательным взглядом.

— Ты меня любишь, Сережа?

Она так прямо, откровенно спросила это, что он ощутил: и ее лицо, и луна над деревней, и снежные ели — все сдвинулось, поплыло перед ним в пелене. Он задохнулся и, полуотворачиваясь, прошептал:

— Не знаю…

— Сере-ежа-а… — виновато и протяжно сказала она. — Что же мне делать?

И эти слова больно и остро задели Сергея своим горьким, определенным смыслом. Он молчал.

Она договорила с горечью:

— Нет, Сережа, не меня ты любишь. Ты первую любовь свою любишь. Меня не за что любить.

И опять взглянула из-под лохматых от инея ресниц и чуть улыбнулась, как прежде, — улыбались только края губ.