— Яка така агитация? — не понял Сивошапка. — Кто кого агитировал? Га?

В это время Сергей сидел на своей кровати, настороженно поглядывал на ходики. Они висели над изголовьем Абашикяна, были его единственно примечательной собственностью. Старые эти ходики, как было хорошо известно всем, имели свою историю: Абашикян с непоколебимостью утверждал, что они спасли ему жизнь. Раз — это было три года назад — он один заночевал в зимовье и, по обыкновению, повесил их над головой: он всегда должен был знать точное время. На рассвете к зимовью подошел медведь и согласно доказательствам Абашикяна начал яростно грызть дверь. От ужасающего его рыканья гиря часов внезапно оборвалась и крепко ударила сонного Абашикяна по голове. Он вскочил, сразу понял, что его посетил «амикан-дедушка», и, раскрыв дверь, начал палить из двустволки, убив таким образом невероятных размеров медведя-шатуна. Банников хохотал, слушая этот рассказ, однако Абашикян, горячась и возмущаясь неверию, обижался, и порой дело доходило до ссор.

— Они исправны? — вдруг тихо сказал Сергей. — Стрелки, кажется, задевают…

Все повернулись, внимательно поглядели на него.

— Что? — сейчас же обиделся Абашикян. — Замечательные ходики. Минута в минуту. «Неисправны!» Несерьезно заявляешь.

— Свидание чи що? — попытался уточнить Сивошапка. — Давай, хлопчик, чеши…

— Нет, — ответил Сергей вполголоса. — В Косую падь за образцами идем. Через полчаса…

— Эх, Сержик, Сержик, ни черта ты не понимаешь. — Банников усмехнулся, сейчас же встал, оделся и вышел, хлопнув дверью.

Сергей пунцово покраснел, долго сидел не шевелясь, зажав руки коленями. Потом, скрипя в тишине лыжными ботинками, осторожно двинулся к выходу, чувствуя, как Сивошапка и Абашикян смотрят в спину ему.

Стоял скованный скрипучим морозом вечер. За тайгой широко стекленел, потухал огненно-малиновый закат. В стылом, холодеющем воздухе тек, разносился горьковатый запах дыма: в деревне к ночи топили печи. Над крышей Лидиного дома уже вставал, окутываясь дымком из трубы, прозрачный, как льдинка, месяц.