Ричард, сжав в объятиях жену, посмотрел на мать.

— Кто это сделал? Что случилось?

Но ответила Мариотта. Она опустила веки, увидела на мгновение холодные синие глаза, а потом снова взглянула на Ричарда.

— Это был твой брат. Он, должно быть, сошел с ума.

— Он не сошел с ума, дорогая, — мягким голосом возразила Сибилла. — Нет, с ума он не сошел. Но, боюсь, до бесчувствия напился.

Ричард выслушал их, опустился на колени перед Дженет, которая держалась за раненое плечо, и поговорил с ней, потом, не слыша рыданий и возгласов облегчения, с невидящим взором вернулся к матери и произнес побелевшими губами:

— Кажется, я опять выставил себя дураком. Но обещаю тебе — больше этого не случится.

Бокклю положил руку ему на плечо:

— Клянусь Господом, когда мы вернемся…

— Вернетесь? — переспросила Сибилла.

Сэр Уот опустил голову и с сожалением вздохнул. Потом проговорил решительно:

— Вы разве не слышали новость?

— Какую новость?

Ричард, не глядя на Мариотту, ответил вместо него:

— Нам сообщили в Богхолле. Война началась, и скорее, чем мы думали. Англичане подтянули силы и уже направляются на север. Нас всех немедленно призывает к себе правитель…

— …Значит, Лаймонд… Господь милосердный, Лаймонд подождет.

Прошло всего восемь месяцев с того дня, как Генрих VIII Английский умер после ужасной болезни: долгое время лежал он ни жив ни мертв, ни на земле, ни под землею, словно гроб Магомета; рассорившийся с церковью, но и не совсем порвавший с нею, посещаемый призраками людей, замученных им, и тенями пяти брюзгливых жен. Король Франциск Французский, чья политика, сложная, блестящая, принесшая уже первые плоды, должна была вскорости положить Англию на лопатки и отдать на милость лучших европейских сил, со смертью соседа лишился этой сладостной перспективы и сам зачах и умер.

В Венеции и в Риме, в Париже и в Брюсселе, в Лондоне и в Эдинбурге послы всех стран навострили уши и смотрели во все глаза.