Из стен торчали металлические штыри, остатки перекрытия, а на самом верху, в углу, держался каким-то чудом обрывок металлической изогнутой лестницы, чернел непонятный проем, может, за ним что-то было.
Запомнились же подробности.
Я ведь потом еще ходил туда сам, посмотреть. Пеша как будто всерьез загорелся, начал примеривать, можно ли забраться по этим штырям наверх. Стал сочинять что-то вроде новой игры. Про двух соперников, которым надо найти сокровище. Кто доберется первым, тому красавица отдаст сердце.
Всерьез?
Болтовня, конечно. Я засмеялся, потянул Нину уходить. Она, как всегда, молчала, но тут впервые, кажется, подала голос. А откуда, сказала, известно, что ей нужен перстень?
Красавице то есть.
Да. Она, что ли, сама про это сказала? За дословность сейчас, конечно, не поручусь - что-то в таком смысле. Он как будто не сразу понял, растерялся. Стал что-то бормотать про условие игры, вообще условность.
Теоретик.
А что он мог сказать? Не про любовь же. Но я на нее смотрел теперь уже с другим интересом.
Что-то назревало.
Если бы не пришлось тогда уезжать. Надо же было поступать в институт. Пеша тоже собирался ехать, только не в Москву, а в Ленинград. У них там оставались родственники. Но ему-то можно было не бояться армии... Ладно, давай еще по одной.
Вроде и вспоминать не хотел.
Сам не пойму, с чего вдруг.
Все-таки померещилось по телевизору.
Показалось. Не о чем говорить... Но это прощание безумное! Она меня ошеломила. Прижалась ко мне, ее всю трясло, и мне ее дрожь передавалась. Я никогда таких слов не слышал. "Забери меня с собой, - повторяла. - Я буду твоей. Хоть сейчас, прямо здесь. Не думай, что должен будешь на мне жениться, мне этого не надо... только уехать с тобой". Стояли у чьего-то глухого забора, уже было темно, фосфоресцировали цветущие вишни. Вдруг ливень, молнии, укрыться негде. Вода текла по лицам, по губам, примешивалась к поцелуям. И ее грудь в ладони... впервые было такое... Но тут свет фар нас выхватил из темноты, как пойманных - не расслышали за шумом ливня мотор. Она вырвалась, побежала...