Князь боялся, кажется, опустить ее из рук, чтоб не потерять; он взнес ее на лестницу и отнес прямо в спальню; там он ее посадил на диван и стал перед нею на колена. Восторг и счастие рисовались в больших черных глазах его: «Теперь ты у меня! теперь ты моя! теперь я неизъяснимо благополучен!» — говорил пылкий князь, обнимая колена Лидиной; как только молодой татарин вынес Елену из коляски, то она, чтоб не видать любопытных, а может, и насмешливых взглядов, тотчас закрыла лицо руками и в этом положении оставалась и теперь; наконец князь сел подле нее, взял ее руку и отвел от лица; она тотчас упала на грудь к нему, и. счастливый князь с чувством неизъяснимого блаженства сжал ее в своих объятиях.

Если б не потеря доброго имени, уважения общества и свидетельства совести, этих никогда ничем не заменяемых благ в жизни, лишение которых дает сердцу нашему первое понятие о мучениях ада, то Елена могла б назваться счастливою. Образ Атолина изгладился в сердце ее, совершенно предавшемся пылкому татарину; любовь их с каждым днем более возрастала, князь лишился всякой власти над собою; он целые дни проводил, сидя на богатом ковре у ног своей Елены; то осыпал их бесчисленными поцелуями, то становился пред нею на колена, обнимал стан и смотрел ей в глаза. «Елена, — говорил он ей, — моя Елена, нет слов выразить того сладкого замирания сердца, которое я чувствую, когда смотрю на тебя!» Хотя Елена не имела, ни высокого разума, ни слишком утонченных чувств, но любовь князя проникла все ее существование; она горела к нему взаимною страстию; все ее мысли были заняты им, все чувства наполнены им, им она жила, дышала, об нем одном думала, его одного видела в целом мире; все ее занятия были для него. Сидя за рукодельем, она беспрестанно взглядывала на часы, и, когда наступал тот, в который он обыкновенно приезжал, то она оставляла работу и брала часы в руку; с последнею минутою она опрометью бежала в залу, куда князь отворял уже двери; бросалась к нему на грудь, и нередко князь приносил ее почти в обмороке в ее комнату.