Знаток человеческой природы, Стюарт ликовал, когда ему удавалось самому докопаться до истины с помощью длинных и сложных выкладок, — его выводы порой поражали своей внезапностью. Стоило ему с кем-нибудь дружески побеседовать об искусстве стрельбы из большого лука — и вот, путями, известными лишь Богу да господину Стюарту, последнему становился известен годовой доход собеседника или, по меньшей мере, место, где тот учился. А тут с обескураживающей легкостью, всего за один день, лучник узнал, что О'Лайам-Роу тридцать лет, что он не женат и живет в большом и неуютном ирландском замке. Он узнал также, что у ирландца есть вдовая мать, вереница слуг и пять туатов, состоящих из членов клана: земли давали минимальные средства к существованию, однако о деньгах не заходило и речи. Стюарт выяснил также, что по числу приверженцев О'Лайам-Роу считался одним из самых могущественных вождей в оккупированной англичанами Ирландии, только ему и в голову не приходило кого-то куда-то вести.

Владелец Слив-Блума выпрямился и, довольный, отправился восвояси, по дороге запнувшись о ветхое знамя с саламандрой, а наблюдающий за ним шотландец разозлился, точно мамаша, оскорбленная в своих лучших чувствах.

— И вообще, ради всего святого: кто мне скажет, что такое туат?

Он произнес это вслух, и совсем рядом прозвучал ответ:

— Это, мой дорогой, тридцать балли, А если вы спросите, что, ради всего святого, значит балли, то я вам отвечу: каждый балли держит по четыре гурта коров, и ни одна из них с другой в этом мире не встретится, бедная животинка. — Толстый черноволосый ирландец на соседнем сиденье поскреб в затылке и вновь сложил руки на пухлом животике. — Разве О'Лайам-Роу вам не рассказывал? Стоит лишь упомянуть о чем-нибудь, как О'Лайам-Роу все вам разжует в кашицу и в рот положит.

Господин Баллах, то сонный, то пьяный, до сих пор ускользал от внимания лучника. Но сейчас на смуглом, ленивом, небритом лице он подметил, как ему показалось, разочарованность, ум, возможно, даже остатки высоких стремлений — впрочем, все это пропадало, тонуло в подобострастии и цинизме. Робин охотно вступил в беседу: