Они наспех перекусили холодной картошкой и хлебом с сыром, потом убрали все следы ужина и сквозь толщу кустов проползли в пещеру. Андреас слегка помедлил у входа: казалось, там еще холодней, чем на воле, да и темно как в могиле. Вдвоем нестерпимо тесно в пещере, Хелла то и дело толкала его ногами, локтями, коленками, а в лицо лезли мокрые пряди ее волос, но в конце концов оба улеглись на ложе из сосновых веток и травы, и Хелла сказала: прижмись ко мне, нам надо согреться. И опять все было другое – и голос ее, и вообще все-все, он прижался к ней под одеялом и подумал: чудно все это, ведь там, в море, при свете луны она тоненькая, жилистая, а сейчас, в потемках, когда они лежат в пещере, она снова нежная, мягкая, большая.

– Обними меня, – сказала она, и он обнял ее и подставил свои ноги под ее ступни. Сразу прихлынуло тепло. – Теперь мы славно лежим, – вздрогнув, сказала она, – давай-ка уснем.

Они лежали тихо-тихо, глубоко дыша, тепло струилось от нее к нему и от него к ней, и ритм дыхания был у них один, но сон не шел к Андреасу, да и к Хелле тоже: каждый чувствовал, что другой не спит.

– Хелла…

– Ты что? Страшно тебе?

– Да нет. А тебе страшно?

– Чуть-чуть. Правда, сейчас не очень, ведь им нипочем не найти нас. Этой ночью они нас не найдут. А вот завтра найдут непременно.

– Завтра мы будем уже далеко. В самом Копенгагене.

Она помолчала, потом вдруг покачала головой:

– Нет, только не в Копенгагене. Не хочу я туда.

– Но ты же говорила, что Генри…

– Генри? Да я просто его выдумала, когда маленькая была.