Каждое воскресенье он ходил в церковь, а я носил за ним молитвенник и Библию в богатых переплетах черной кожи, с красными закладочками, где надо, и этак почтительно перед ним клал; еще, бывало, служба не началась, а уж он уткнулся лицом в свою начищенную шляпу - то-то благолепие! Утешаться можно было, на него глядя. У лорда Бобтэйла все старухи иначе о нем не говорили, как закатив глаза; и все клялись, что другого такого примерного и нравственного юноши не сыщешь. Вот уж, наверное, хороший сын, говорили они, и какой же будет хороший зять! Мы не прожили в Париже и трех месяцев, а уж он мог выбирать любую невесту из тамошних англичанок. На беду, они почти все были бедны, а моему хозяину любовь в шалаше была ни к чему.

Тут-то и появились в Париже леди Гриффон и мисс Гриффон; хозяин не зевал и очень скоро к ним присоседился. С ними рядом садился в церкви и пел с миледи гимны; с ними танцевал на посольских балах; с ними катался в Буа-де-Баллон и на Шан-Зализе (вроде нашего Хайд-парка); для мисс писал стихи в альбом и распевал с ней и с миледи дуэты; пуделю носил конфетки, лакеям раздавал чаевые: горничным - поцелуи и перчатки; даже с бедной мисс Кикси и то был учтив; ну, конечно, весь дом души не чаял в таком любезном молодом человеке.

А дамы еще пуще друг дружку возненавидели. Они и раньше завидовали: мисс - мачехиной красоте, а та - ее образованности; мисс попрекала миледи Излингтонским пансионом, а миледи насмехалась над ее косым глазом и кривым плечом. А теперь и впрямь было из чего ненавистничать. Потому что обе они влюбились в мистера Дьюсэйса - даже миледи, на что уж была холодна. Ей нравилось, что он всегда умел ее позабавить и рассмешить. Нравились его повадки, и как сидит на лошади, и что красив; сама вышла из простых, так ей особенно нравилось, что он - настоящий барин. А мисс - та прямо полыхала.