Милорду Крэбсу было лет шестьдесят. Был он толстый, краснорожий, лысый; нос имел красный от частых возлияний; руки у него немного тряслись и ноги не так крепко его держали, как в молодости. Но в общем старичок почтенный и авантажный; хотя он и был вполпьяна, когда мы вошли, но не больше, чем положено настоящему лорду.

- Вот те раз! Элджи! - восклицает его светлость, хватая хозяина за руку. - Не узнаешь родного отца? Хозяин, по всему видно, не очень-то рад гостю.

- Милорд, - говорит, а сам побледнел. - Признаюсь - не ожидал удовольствия увидеть вас в Париже. Дело в том, - продолжает он, немного опомнясь, - что в комнате уж очень накурено. Я и не разглядел, кто это явился ко мне столь неожиданно.

- Да, это у меня дурацкая привычка, Элджернон, мерзкая привычка, говорит милорд, закуривая новую сигару, - и ты, дитя мое, правильно делаешь, что не куришь. Это, милый Элджернон, в лучшем случае пустая трата времени; к тому же делает человека неприятным в приличном обществе и непригодным для умственных занятий; словом, пагуба и для духа и для тела. Кстати, чертовски скверное курево у тебя в гостинице. Сделай одолжение, пошли своего человека за сигарами в "Кафе де Пари". Дай ему пять франков, и пусть сходит сейчас же.

Тут милорд икнул и осушил еще бокал. Хозяин весьма пеохотно вынул монету и услал меня за сигарами.

Я знал, что "Кафе де Пари" об эту пору закрыто, и, не говоря ни слова, уселся в передней, а там, по странной случайности, услышал весь разговор милых родственников.

- Что ж, угощайся. И мне достань еще бутылочку, - говорит милорд после некоторого молчания. Мой бедный хозяин всегда бывал душой общества, но на этот раз он притих и пошел к буфету, откуда папаша успел уже выудить две бутылки нашего лучшего Силлери.

Он ставит перед отцом еще бутылку, кашляет, открывает окна, мешает в камине, зевает, прикладывает руку ко лбу и всем своим видом показывает, что ему не по себе. Однако все без толку: старик не уходит.