Он шел привычно. Я видел: для него нет ничего удивительного в нашем пути. Это была его дорога, не моя.

Был он в шинели, в сапогах, в шапке, и гладко выбрит. Он всегда гладко выбрит, до синевы. И всегда у него мешки под глазами, и светлые брови. И офицерские хромовые начищенные до блеска сапоги.

Они поскрипывали впереди: раз-два, раз-два, раз-два, раз-два…

Я подумал: разве может со мной произойти что-нибудь страшное, когда я иду за ним, — вообще, разве может произойти что-нибудь страшное в безмятежном мире. Когда капитан рядом…

Он достал ключи, — блестящую связку на черном кольце, — открыл дверь машины. Потянулся, открыл другую и сказал:

— Садись, быстрей.

Я сел рядом с ним, захлопнул дверь за собой. Мотор завелся и продолжал гудеть на одной ноте. Запах был незнакомый, странный какой-то мужской полугражданский запах.

Я догадался через несколько минут, — здесь не пахло оружием.

Вот какой она может быть, — жизнь.

Мотор грелся, мы молчали, я хотел что-нибудь сказать ему, чтобы не молчать. Я не чувствовал его ненависти к себе. Он не знал меня, я был один из многих, но я-то знал его хорошо. Один год и девять месяцев почти каждый день я выполнял его команды, слушал его наставления. Я хорошо его знал, и знал: он справедлив.

Еще не так давно он пил с нами караульный сладкий чай и спрашивал:

— Что лучше, быть голодным или сидеть в холоде?

Мы молчали и он ответил:

— Лучше быть с голодным брюхом, но в тепле. Запомните это.

И мы — запомнили. На всякий случай. Вдруг придется выбирать…

— Там всегда весна, — сказал я.

— Ты о чем? — спросил он и достал сигареты. Мне закурить он не предложил.

— Так, — сказал я, и пожал плечами.

— Значит, нужно, — сказал он коротко, тоном, каким отдавал приказы.