Но я всегда знал: если мне когда-нибудь станет невмоготу, и я застрелю себя, буду валяться глупой куклой защитного цвета, бессмысленной и смешной, он — единственный, — кто пожалеет меня.

Когда уже не будет смысла что-то скрывать.

— Все равно, — сказал я, — через три с половиной месяца меня не будет здесь. Что бы ни случилось.

— Вот ты где нажрался, — сказал он. — Никто тебе ничего насильно не вливал… Сам гужевал будь здоров!.. Только, наверное, успевали подносить. Гитарка, наверное, была. И девочки. А ты между ними, король… Супермен, мать твою!.. На баб военная форма действует неотразимо. Может, ты и трахнул кого-нибудь?

— Да, — согласился я. — Она называла меня Витей… Когда я это делал.

— Разве тебя зовут по-другому? Ты разве не Витя?

— Нет.

— Какая разница. Вы все одинаковы. Все на одно лицо.

Он поддел ногой консервную банку, она улетела куда-то, высоко подпрыгнув.

— И вы, — сказал я. — Мы все на одно лицо… Для них.

— Я?! — переспросил он.

Я повторил:

— Вы, — сказал я. — Как и я для той девчонки. В форме… Вы для нее — тоже Витя.

Скулы капитана заиграли желваками, и он вытащил сигареты. Опять он не предложил мне закурить. Хотя мне хотелось курить очень, а мои сигареты остались в караулке, в столе у Складанюка, в ячейке, где лежали вещи арестованных.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал я. — Так уж выходит… Нас легко отличить по форме… И получается, что мы — ее часть… Форма одна на всех, а люди разные. Так что в форме легко спрятаться. Это так удобно…

— Не знал, — сказал капитан, глубоко затягиваясь, — что у меня в роте есть такой умник… Знал бы раньше, был бы у нас и другой разговор — позадушевней.