В это время дверь харчевни впустила еще одного посетителя. Это был бородатый человек с испитым лицом в изрядно поношенных штанах и рубахе навыпуск, подпоясанной веревкой. Он был столь необычен в таком европейском кабачке, что невольно вызвал у меня ассоциацию какого-то скоморошества. Но для завершения опереточности образа на нем должна была быть шапка Ивана Сусанина и лапти. Однако вместо шапки на нем была мотоциклетная кепка с большим козырьком, а на ногах роскошные итальянские штиблеты. Приглядевшись, я заметил, что руки у старика были не стариковские, а холеные нестарые руки английского бухгалтера с двумя или тремя перстнями на пальцах. Причем левая рука была в перчатке, и перстни были надеты поверх нее. Другая перчатка, вкусно пахнущая кожей и, наверное, лайковая, торчала, засунутая за веревку, подпоясывавшую рубаху. Обеими реками он держал пустую, видно, вскрытую не по правилам - ножом, чтобы больше было отверстие, - банку из-под пива и стал с этой банкой обходить столики.

- Кто сколько может, господа хорошие, - говорил он на хорошо известном мне языке.

Я смотрел на эту сцену и пил свое пиво. В старике не было ничего ни от убогого, ни от нищего. Старик, да и не старик вовсе, а переодевшийся в старика лентяй, может быть даже когда-то мой соотечественник, был здесь, конечно, не впервые, потому что, судя по всему, сидящие за столиками его знали великолепно. Знали, что он придет в определенное время, и совали ему монеты, ни о чем не спрашивая и не глядя, через плечо, а то и просто бросали на пол и старик их подбирал. И в этом не находил для себя ничего унизительного. Именно последнее и дало мне возможность подумать, что старик этот на работе и выполняет чью-то волю, играет роль. А ведь хорошо сыграть любую роль вовсе не унизительно.