Не буду рассказывать, как я упрекал эту ничтожную, как обличал ее в гаденькой похоти, как раскрыл всю ее душу проститутки, как остроумно и горько издевался над нею, как ярко и неотразимо доказывал всю отвратительность и пошлость ее поступка!.. Не буду описывать, как я ударил ее по щеке с целью вернуть к сознанию и возродить прежнюю любовь ко мне… Как я истерически хохотал, как проклинал жизнь и небо, как бился головой о стену, как просил и молил, надеясь, что хотя в этом моем унижении она увидит величие моей души!.. Не буду вспоминать, как я пытался картинами своего одиночества, заброшенности и обреченности тронуть ее и заставить понять, что единственное счастье для нее — именно в том, чтобы я не был таким маленьким, слабым и несчастным!..
К чему вспоминать!.. Эта развратная женщина, конечно, не поняла и не оценила ничего… Правда, она плакала, колебалась, даже готова была остаться и пробовала… даже отдавалась мне, когда я пытался с помощью своей страсти победить ее… Но дрянная натура взяла верх, — и она все-таки ушла к этому мерзавцу, пошляку и развратнику!..
Я только скажу, что несмотря на богатство своей натуры и величие души, когда я остался один в опустелой квартире, я пережил такой ужас одиночества и полной пустоты, что и теперь переворачиваюсь в гробу, когда вспомню…
Одним словом, я застрелился и вот уже десять лет лежу на кладбище.
Может быть, это очень тактично с моей стороны, но я должен признаться, что очень неприятно лежать на кладбище… Надеюсь, что не попорчу тайн мироздания, если скажу, что загробное мое существование так и ограничилось тьмой, сыростью, червями и разложением. Ничего такого особенного — ни рая, ни ада, ни какой-нибудь там нирваны, что ли, — здесь не оказалось… Вероятно, это где-нибудь в другом месте… Думаю, что непременно в другом, потому что не зря же столько почтенных и даже весьма достойных людей говорили, что это где-то есть… было бы очень странно и даже неприлично усомниться… Да, это, вероятно, в другом месте!.. А в могиле ничего этого нет.