Охрименко и Судаков стали обходить весь этот длинный отряд по глубокой снежной обочине. Начинало смеркаться и на закате сильней подмораживать. От лежавших на дороге куркулей клубились испарения. Многих, если не всех, прошиб в дороге пот.

– Не лежите пластом, простудитесь! – предупреждал Судаков. – Сядьте на свои мешки, кошевки и отдыхайте. Воспаление легких в два счета схватите.

– Все равно околевать, – ответил кто-то из лежавших равнодушно, и ни один не пошевелился. Замерли. Лишь слышалось дыхание и кое-где шёпот.

– Как околевать?! Кто это сказал? – зарычал Охрименко, входя в свою роль вожака и помощника Судакова.

– Все так думают. Это не жизня. Одна радость: от земли взяты, земля всех и примет…

– Всех, да не сразу! – обрезал Судаков. – Не те разговорчики. Не теряйте бодрость духа. Вы же люди…

Никто не откликнулся, ни словом не обмолвился, и никто не пошевелился. Так и остались лежать, а некоторых сразил сон, захрапели.

Охрименко шепнул Судакову:

– Плохо. Народ уставши. Не дали им там в монастыре с дороги отоспаться…

– Дойдем до Оларёва, там будет им отдых. Полный, вдосталь…

– Далече это будет?

– Близко, тут рядом. Надо поднимать и двигаться.

– А с песнями можно? – спросил Охрименко. – С песней легче идти.

– До песен ли им?

– Ничего, запоют. Заставлю.

Спецпереселенцы, начиная с передних рядов, постепенно поднялись, построились. Охрименко сказал последнему в ряду:

– Передайте по цепи: шагать десять верст. И пусть там, впереду, запевают старую козацкую!..

Пронеслось по цепи распоряжение Охрименки, и через две-три минуты послышались голоса запевал, поддержанные всей этой многоликой оравой.

Голоса крепли, усиливались. Самые понурые и те примкнули, стремясь показать, что и они не упали духом, что вынесут невзгоды, воспрянут на новом месте, трудом и хитростью пробьются к нормальной крестьянской жизни.