- Украл? Говори!

- Что ж, судите. Может, и украл. Человека всегда обидеть можно.- Кукушкин заплакал.

Капитан, чувствуя, что гнев душит его, сквозь зубы прошипел:

- Спать ложись, скотина. З-завтра в полк.

- Воля ваша, но только я занапрасно гибну.

- М-молчать! Молчать, я говорю!

Топнув ногою, капитан вышел из кухни, а Кукушкин попытался снова приняться за сапог, но, не приняв в расчет силы инерции, последовал за движением щетки и повалился на лавку.

Гнев капитана достиг высшего напряжения и, вылившись в бессвязных восклицаниях, вскоре утонул в нескольких рюмках водки и сменился чувством жестокой обиды. "Праздника - и того не дадут как следует встретить",сокрушался капитан, пробегая взглядом по светлой картине несостоявшегося веселья, и она как будто потускнела. "Но я докажу, что было бы хорошо!"воскликнул капитан и начал доказывать. Но странное дело: чем усиленнее капитан доказывал, чем чаще вливал он в себя аргумент из графина, тем сомнительнее становилась истина.

"Запой!"- с ужасом подумал Николай Иванович, но сейчас же ужас этот сменился радостью,- радостью человека, который бросается в пропасть, чтобы избавиться от головокружения. Как бы порвав сковывавшие их цепи, перед капитаном понеслись образы, мрачные, тяжелые и томительно-грустные. Образ милой девушки, долженствовавшей составить счастье капитана, всплыл перед ним чистый, пленительный. "Голубушка!"- с нежностью сложил толстые губы Николай Иванович. А за ним поплыли, поплыли другие. Капитан сидел на берегу этой реки, уносившей в бездну его надежды и мечты о человеческом счастье, и все грустнее и жальче становилось ему себя. Водка убывала в графине, претворяясь в чувства, которые ей редко суждено будить в душе человеческой: чувства жалости, любви и раскаяния.