Гуляющие останавливались, и в тени на набережной повсюду кучками около липок стояли мужчины и женщины. Около меня, куря сигары, стояли, несколько отделившись от всей толпы, аристократические лакей и повар. Повар сильно чувствовал прелесть музыки и при каждой высокой фистульной ноте восторженно недоумевающе подмигивал всей головой лакею и толкал его локтем с выражением, говорившим: каково поет, а? Лакей, по распустившейся улыбке которого я замечал все им испытываемое удовольствие, на толчки повара отвечал пожиманием плеч, показывавшим, что его удивить довольно трудно и что он слыхал многое получше этого.

В промежутке песни, когда певец прокашливался, я спросил у лакея, кто он такой и часто ли сюда приходит.

- Да в лето раза два приходит, - отвечал лакей, - он из Арговии. Так, нищенствует.

- А что, много их таких ходит? - спросил я.

- Да, да, - отвечал лакей, не поняв сразу того, о чем я спрашивал, но, разобрав уж потом мой вопрос, прибавил: - О нет! Здесь я только одного его видаю. Больше нету.

В это время маленький человечек кончил первую песню, бойко перевернул гитару и сказал что-то про себя на своем немецком patois, чего я не мог понять, но что произвело хохот в окружающей толпе.

- Что это он говорит? - спросил я.

- Говорит, что горло пересохло, выпил бы вина, - перевел мне лакей, стоявший подле меня.

- А что, он верно любит пить?

- Да эти все люди такие, - отвечал лакей, улыбнувшись и махнув на него рукою.

Певец снял фуражку и, размахнув гитарой, приблизился к дому. Закинув голову, он обратился к господам, стоявшим у окон и на балконах: "Messieurs et mesdames, - сказал он полуитальянским, полунемецким акцентом и с теми интонациями, с которыми фокусники обращаются к публике, - si vous croyez que je gagne quelque chosse, vous vous trompez; je ne suis qu'un bauvre tiaple".