– Бабы, молока! Да нет ли похолодней, с погребка?!

Шесть кринок молока опорожнили казаки мгновенно, не сходя с лошадей. Один из них сказал за всех спасибо и спросил:

– А почему такая мертвая деревня? Где мужики?

Бабы неохотно ответили:

– Кто где – кто на сплаве, кто на рыбалке, кто на пожнях докашивает…

– Не нас ли испугались?

– Зачем пугаться, – отвечали бабы, – наши мужики смиренные, зла никому не делают. Стегать их не за что… – Говорят бабы, а сами робеют: у казаков нагайки в руках плетеные, с оловянными наконечниками.

Из другого конца деревни по пыльной улице в стоптанных валенках, не робея, шел, переваливаясь с боку на бок, бобыль Пашка Петрушин. Подошел, поклонился:

– Здравствуйте, господа начальнички… И нас не миновали. Ваше дело тоже подневольное – куда пошлют да что прикажут, то и делаете. Служба!

– Смотри, какой философ! Ты лучше скажи нам, почему и куда мужики попрятались? – спросил старший.

– Куда – не знаю, а почему – известное дело почему: не хотят быть поротыми.

– А за что? Чего они такого натворили?

– А ведь и ни за что можно под горячую руку. Страху-то вы кое-где поднагнали, вот и прячутся.

– Да не ври, Пашка, на людей, все при своих делах, никто не хоронится. Чего тебе дурь в голову лезет напраслину возводить? – возразили бабы.

– Во все века прятались, – невзирая на соседок, продолжал Пашка, – наша местность такая: от Грозного Ивана прятались, от новгородцев прятались, от польских панов прятались, от никоновцев прятались, теперь вас побаиваются. А почему? Рассудите сами…

– На обратном пути рассудим, – пообещал старший, – зря прятаться не стали бы. Видно, есть отчего.

– А ничего нет, – занозисто ответил Пашка, – у нас тут не плуты и не воры, не разбойники. А свой закон: береженое и бог бережет, против сильного не борись, с богатым не судись…