Что ж, правильно. Такие заслуживают только смерти. Я бы их во всяном случае не жалел. Но я не суд. Судьбы преступников решают судьи, наше, милиционеров, дело — преступников задерживать. Я даже тому одиннадцатилетнему обалдую-грабителю подзатыльников так и не надавал, а отвел к классному руководителю.

Что значит дисциплина…

Пока час за часом проходит мой обычный день, у Вадима проходит его. Наверняка не менее насыщенный. Мне известно, что готовится какое-то грандиозное экологическое мероприятие «День защиты окружающей среды и охраны животных». Заведующая детсадом очень гордится своей инициативой, хотя я с трудом представляю, как Вадиму объяснят, что такое окружающая среда и почему ее надо защищать, а главное, от кого.

У Лены тоже тянется рабочий день. Я говорю — тянется, потому что она вечно ворчит, что он тянется. Лена работает чертежницей в конструкторском бюро, иногда берет работу на дом. С одной стороны, это источник гордости: «Я для семьи ничего не жалею, даже дома работаю», с другой, — тревоги: вдруг Вадим опрокинет доску, тушь и вообще распорядится чертежами по-своему. Он явно готовит в этом направлении какой-то коварный план, но делает вид, что мамина работа его не интересует — усыпляет бдительность.

Погас экран телевизора. Совместными усилиями вымыта после ужина посуда и совершен вечерний туалет. Мы ложимся спать. И вдруг, уткнувшись мне в шею носом, Лена начинает тихо всхлипывать.

— Что случилось, Ленка, ты чего? — беспокоюсь я.

Но она продолжает молча и очень тихо плакать. Беспомощно шарит по тумбочке в поисках какого-нибудь платка, салфетки. Я зажигаю свет, приношу платок, опять гашу, опять спрашиваю, в чем дело. После десятого вопроса она шепчет в ответ:

— Я боюсь за тебя… Я всегда боюсь за тебя… Я не могу так.

Я преувеличенно бодро хмыкаю, возмущенно вопрошаю, чего она боится, раз двадцать повторяю неубедительное: «Это просто смешно» и «Не валяй дурака» и умолкаю.