— А так это не тот самый.

— Нет, не тот.

— Где же это напечатано об умственном пролетариате?

— В “Русском вестнике”.

— Ну, уж, батюшка, “Русский вестник”…

— Что?

— Черт знает что.

— Журнал хороший, — говорит К—ч.

— Подите вы!

И я, и К—ч смотрим на фамильярного офицера, заворачиваемся в углы и засыпаем.

За две станции до Гродны поднимается шум, все бегут пить чай, но до чая дотолпиться нельзя, и половина пассажиров, несолоно хлебавши, возвращается в свои вагоны.

Наш офицер показывает персоне, служащей по железной дороге, серебряные часы, подаренные кому-то из его солдат за меткую стрельбу, и расспрашивает об удовольствиях варшавской жизни. На одно свободное место в нашем купе кондуктор сажает даму в черном платье, с маленькой девочкой тоже в черном.

— Przepraszam!

— Вы, верно, не издалека? — спрашивает офицер новую сопутницу.

— Со?

— Вы не дальние? здешние?

— Со? — опять повторяет дама, надвинув брови и поправляя галстучек на ребенке.

Офицер повторил свой вопрос в третий раз.

— Ja nic nie rozumiem,

По потолку вагонов задвигалась сигнальная веревка, пассажиры высунулись в окна, раздалось: “пожар, вагон горит”.

— Позвольте, позвольте, — говорит офицер, поспешно двигаясь к двери, “пшипрашу”,

— Вещи, вещи свои беречь! — кричит офицер солдатам.

— Слушаем, аше бродие! — отвечают солдатики.

— Что твой палец? — спрашивает офицер солдатика с рукой, обвязанной какою-то онучею.

— Ничего, аше бродие!

— Болит?

— Болит, аше бродие!

— А легче теперь?

— Таперича легче, аше бродие!

— Что у тебя такое? — спросил я солдатика, когда офицер отправился командовать гасильщиками.

— Дверью в агоне прищемил.

— И крепко прищемил?

— Совсем увесь коготок так и отворотил.