Часа через полтора, однако, все утихло; больная уснула, и в комнате только изредка перешептывались, но так тихо, что я ничего не мог расслышать, и сам незаметно уснул. Не знаю, долго ли я проспал, кажется, очень недолго. Меня разбудил слабый детский плач в комнате моих соседок.

— Дайте мне ее, тетя! — слабо проговорила больная.

— Спи, спи, мой друг, я ее закачаю, — отвечала тетка.

— Нет, тетя, дайте; она, бедная, голодна; я покормлю ее.

Тетка подала девочку, и мне было слышно, как стал глотать проголодавшийся ребенок. Каждый глоток материнского молока щелкал ровно и отрывисто, проходя через маленькое горлышко младенца.

Некоторое время продолжалось молчание.

— Что ты из себя сделала, Зося? — сказала, наконец, тетка.

— Что, тетя?

— Страх на тебя смотреть.

— Это вам так кажется. Я совсем здорова.

— Какое там здоровье!

— Право, здорова. Это я немного простудилась, застудила груди, и только. Теперь все пройдет, — добавила она, помолчав немного.

— Вас-то я только перепугала, — проговорила опять больная.

— Полно глупости говорить.

— Право! Сколько хлопот наделала.

— Э! Стыдись.

— Ну, ну, не сердитесь же, тетя моя добрая. А невеста наша спит?

— Спит; что ей пока делается?

— Красавица моя! Какая она милочка; посмотрите на нее, тетя: точно спящий Амур.

— Давно ли ты была сто раз лучше ее.

— Ну где же там лучше, тетя?

— Мне лгать нечего: она мне дочь, а ты племянница.

— Она еще не расцвела, — сказала больная.

— Пожалуй, и не расцветет, а завянет, как ты.

— Далось же вам, тетя, что завяла я, да завяла. С чего вы это берете?

— Будет тоже, может быть, реветь коровою, как ты.

— Тетя! Когда ж это я ревела?

— Знаю, мой друг, все знаю.

— Нечего знать, тетя, — отвечала, вздохнув, молодая женщина.