Хм, подумал я, отдельные куски недурны. Из нее еще может выйти толк. Змия надо сделать потолще, и можно загнуть ему хвост, он так мило обовьет дерево. Адам слишком синий, а Еве не мешает быть краснее, чтобы оттенить синее. Да, да, подумал я, загораясь все больше, как всегда, когда после отдыха я вновь приступаю к работе. В этой картине что-то есть. Правая нога Адама — просто находка, что там ни говори. Так ногу еще никто не писал. Ну и форма! Я, видно, был под градусом, когда состряпал ее, или работал во сне. И все же это всем ногам нога. Если бы она могла говорить, она бы сказала: «Я хожу для тебя, я бегаю для тебя, я опускаюсь для тебя на колени. Но у меня есть чувство собственного достоинства».

Тут в окно влетел камень и разбил последнее целое стекло. Послышался голос:

—Эй, мистер, как вам понравилось в клоповнике?

Я напугал бесенят, и они решили со мной поквитаться.

В следующее мгновение раздался вопль в другом регистре, и, подойдя к окну, я увидел, что они улепетывают со всех ног, а по пятам за ними мчится Носатик Барбон.

Две минуты спустя он вошел ко мне, отдуваясь; на носу у него блестел пот, шапка чуть не падала с затылка

—К-какой п-позор, мистер Джимсон! Надеюсь, они не очень здесь навредили?

—Да нет. Холст почти цел. А это очень хороший холст. Его можно было постелить вместо линолеума на кухню.

—Ой, да на нем же к-куча дырок, и п-посредине вырезан кусок.

И верно, кто-то стрелял в птиц из духового ружья, а из нижней части туловища Адама был вырезан квадрат, примерно фут на фут.

—Какой п-позор! — сказал Носатик, и нос его покраснел. — Вы должны заявить в п-полицию.

—Ну, — сказал я, — Адам был без штанов.

—Безобразие!

—Именно. Вот кто-то и позаботился придать ему приличный вид. Верно, чья-нибудь мамаша. Волновалась за деток. Ты себе даже не представляешь, сколько на нашей улице хороших мамаш.