– Стало быть, старость исключает всякую возможность счастья?

– Нет, счастье исключает старость. Кто сохраняет способность видеть прекрасное, тот не стареет.

– Значит, в «Кочегаре» вы очень молоды и счастливы.

– Лучше всего говорят о далеких вещах. Их видно лучше. «Кочегар» – воспоминание о некоем сне, о чем-то, чего, вероятно, никогда не было. Карл Россман не еврей. Мы же, евреи, рождаемся уже стариками.

На вопрос о том, был ли реальный прообраз у шестнадцатилетнего Карла Россмана:

– Прообразов было много и ни одного. Но это все уже в прошлом.

– Образ молодого Россмана, как и образ кочегара, очень живой.

– Это лишь побочный продукт. Я не рисую людей. Я рассказываю истории. Это картины, только картины.

– В таком случае должны быть прообразы. Основа картины – увиденное.

– Предметы фотографируют, чтобы изгнать их из сознания. Мои истории – своего рода попытка закрыть глаза.

О «Приговоре»:

– Я хотел бы знать, как вы пришли к этому. Посвящение «Для Ф.» – не простая формальность. Вы, конечно же, хотели книгой кому-то что-то сказать.

– …«Приговор» – призрак одной ночи.

– Как так?

– Это призрак.

– Но ведь вы написали это.

– Это лишь свидетельство, предназначенное для защиты от призрака.

О «Превращении»:

– …Замза не является полностью Кафкой. «Превращение» не признание, хотя оно – в известном смысле – и бестактно… Разве тактично и прилично – говорить о клопах, которые завелись в собственной семье?

– Разумеется, в приличном обществе это не принято.

– Видите, насколько я неприличен.

– Я думаю, определения «прилично» или «неприлично» здесь неверны. «Превращение» – страшный сон, страшное видение.

– Сон снимает покров с действительности, с которой не может сравниться никакое видение. В этом ужас жизни – и могущество искусства.

Просмотрев пачку новых книг, которые Г. Яноух собирался читать, Кафка говорит: