Я заметил, что скоро все должно выясниться.

- Не очень я в этом уверен - подозрительный он тип; каждый раз, когда я вижу его, мне вспоминаются пираты.

Тендер стоял в бухте, словно никогда оттуда и не выходил. Зэхери Пирс тоже был на месте - сидел на борту своего ялика.

- Бриз в пять узлов, - сказал он. - Доставлю вас к месту часа через два.

О Пейшнс он ничего не спросил, а посадил нас в свою "скорлупу" и стал грести к тендеру. Нас встретил загорелый человек по имени Прол, со впалыми щеками, острой торчащей бородкой и чисто выбритой верхней губой - словом, заправский моряк.

На тендере царила образцовая чистота: предназначенный служить тральщиком в Бриксеме, он сохранил свой номер - ДX113. Мы нырнули в каюту, просторную, но темную, где стояли две койки и маленький столик, на котором теснились пузатые бутылки; еще там стояли ящики и вешалки для платья. Прол, приведший нас сюда, казалось, был преисполнен гордости своим паровым подъемником для парусов. Прошло несколько минут, прежде чем мы снова вышли на палубу; там, в ялике, пришвартованном к судну, сидела Пейшнс.

- Если бы я знал, - пробормотал, краснея, Дэн, - я бы ни за что не поехал.

Она перехитрила нас, и тут уж ничего нельзя было поделать.

Прогулка получилась очень приятная. С юго-востока дул легкий бриз, солнце пригревало, воздух был чист и прозрачен. Вскоре Пейшнс запела:

Умер Колумб и спит в могиле,

О! Хэй-хоу! и спит в могиле;

Над головой его яблоню посадили

О! Хэй-хоу! яблоню посадили...

Яблоки зреют - вот упадут,

О! Хэй-хоу! вот упадут;

Но люди не дремлют, за ними придут,

О! Хэй-хоу! за ними придут.

Яблоки сняты, лежат на скамье,

О! Хэй-хоу! лежат на скамье;

Хотите знать дальше, пойте сами себе,

О! Хэй-хоу! пойте сами себе.

Ветер уносил звуки ее высокого голоса, неровные, вибрирующие, словно песня жаворонка, затерянного в небе. Пирс подошел к ней и что-то шепнул на ухо. На лице ее я уловил испуганное выражение, как у пойманного зверька; она как-то сразу замкнулась в себе и, рассмеявшись, откинула назад волосы. Больше она не пела, а сидела, сгорбившись, подперев подбородок руками, и солнце освещало одну ее щеку, круглую, бархатную, яркую, как персик...