Воодушевленные тостом, друзья чокнулись.

— Пусть никто не скажет, — воскликнул Серано, — что гвардейцы королевы изменили данной клятве!

— И что их похождения теперь кончились, — весело подхватил Прим, — потому что они стали несколькими годами старше.

— Санта Мадре опять заявил о своем существовании, — сказал Олоцага, — смерть Маттео не останется неотомщенной.

— К тому же Эспартеро не сильный противник.

— Поверьте, господа, — отвечал Серано, — если святые отцы станут слишком надоедать ему, он сумеет защититься. Пример тому генералы Леон и Борзо.

— Да и у О'Доннеля такой характер, который не поддается иезуитам.

— Они ломали и не таких людей, — заметил дон Олоцага.

— Ну, господа, если Санта Мадре опять заберет власть в свои руки, если инквизиция захочет овладеть престолом, мы снова вступим в бой, — сказал Серано. — Да здравствует королева! Да здравствует наша дружба!

Странные чувства овладели доном Олоцагой, когда он возвратился в свою гостиницу, чтобы приготовиться к отъезду.

Хотя он уже несколько раз просил Франциско Серано заботиться о молодом Рамиро, когда сам находится в отъезде, Олоцага написал письмо, в котором еще раз напомнил свою просьбу. Окончив писать, он позвал лакея и попросил его служить молодому дону Рамиро так же верно, как служил ему.

Рано утром он сел в свой дорожный экипаж. За ним последовали еще две кареты — одна с вещами, в другой разместились слуги. Дон Олоцага предпочел доехать до границы в собственном экипаже, а дальше по железной дороге.

На четвертый день путешествия он прибыл в Париж. На дебаркадере железной дороги его с большими почестями встретили атташе, секретари и чиновники, служившие прежде в ведомстве его предшественника, и в роскошном экипаже провезли по шумным улицам Парижа на набережную д'Орфевр, в прекрасный отель испанского посольства, где он теперь должен был поселиться на долгое время.